Рассеянный свет рампы разбавленным водянистым молоком изливался вглубь небольшой сцены. Одинокий луч прожектора вычерчивал нечёткие границы между светом и тьмой.
В этой мистической гармонии белого и черного, в чётких линиях вырисовывалось одиночество пюпитра и порхающие над ним легкокрылые мотыльки из мельчайших частичек закулисной пыли. До начала сольного выступления виолончелиста с почти мировым именем Леонид Страдилевич оставалось немного меньше получаса. Я и моя молодая спутница сидели довольно близко к сцене, так что можно было разглядеть все мельчайшие подробности вплоть до закулисья.

(Небольшая предыстория)

На свой первый воскресный концерт в этот сельский клуб я попал совершенно случайно. Однажды, прогуливаясь тёплым июньским вечером по улицам небольшого курортного посёлка, я услышал фортепьянные звуки из открытого вентиляционного отверстия с торца здания. Поддавшись влиянию чарующих звуков музыки, пришлось незамедлительно купить билет в кассе клуба и занять свободное место в полупустом зале. Такое времяпрепровождение мне показалось много полезнее, чем пить вечером вино натощак в комнате, или сидеть в кафе в сомнительной компании отдыхающих.
Мероприятие в купленном билете значилось концертом из двух частей. В первой части которого: выступление небольшого симфонического оркестра из районной филармонии, а завершал концерт русский народный ансамбль «Милава».

В антракте в импровизированном буфете в фойе, я успел познакомиться с бойкой женщиной лет пятидесяти. Она без всяких условностей напросилась за мой барный столик (единственный в заведении), за которым я с удовольствием пил свой апельсиновый сок. Подсев ко мне с чашкой кофе и каким-то заварным пирожным, бойкая ярко накрашенная женщина сразу перешла к беседе.
Разговор был содержательным с заметным уклоном в пользу моей биографии, включая нескромные расспросы о моём семейном положении. Тётя Соня (как она себя называла) быстренько выведала у меня то, что я неженатый, непьющий и весьма положительный мужчина, которому можно доверять не только ключи от съёмного жилья, но и небольшие женские секреты. Я, в свою очередь, узнал, что Соня Марковна Штрауф помимо работы в сельском доме культуры сдает внаём свою жилплощадь, имеет развод с пьющим мужем и двух замечательных дочерей от брака. Одна из которых не замужем и живет вместе с ней, а вторая с мужем и внуком Сони Марковны уже несколько лет в Германии.

Моя новая знакомая кассирша клуба тётя Соня поведала мне эту свою «суперсекретную» тайну, которую она узнала совсем недавно.
Оказывается, что по количеству проданных билетов в местный дворец культуры можно было подсчитать не только количество населения в посёлке, разделяя их на культурные прослойки, но как выяснилось позже, ещё и на возрастные категории. Перепись населения – ни дать ни взять!

Глава первая

Мою полуденную пробежку до ближайшего сельпо за прохладной минералкой прервал знакомый радостный женский голос: «Лёха, подь сюды, касатик!..»
Под прицел знакомой дамы, и теперь уже хозяйки снимаемого мною жилья я угодил, возвращаясь с пляжа после утренних солнечных ванн и заплыва в прохладной морской воде.
Тётя Соня призывно замахала мне из билетного окошка веером, сложенным из стопки рекламных буклетов. Я сделал вид, что не заметил жестикулирующую в окошке женщину и прибавил ходу. Удаляясь с опасной дистанции, я старался шуршать мелкой придорожной галькой как можно громче, делая вид, что ничего не слышу. Окунувшись по пояс в сочную зелень и бело-шапочные «безе» пионов, мне вдруг захотелось стать заметно ниже ростом, слиться, так сказать, с природой. Приняв низкую посадку (немного подсогнувшись в коленях), я предпринял отчаянную попытку прорваться за угол клуба, в надежде, что меня потеряют из вида и оставят в покое. На мгновение мне даже показалось, что мой план удался и у меня получилось сбить с толку заскучавшую, разморённую полуденным зноем кассиршу.
Лязганье засова и скрежет двери запасного хода похоронили мои радужные планы на ближайшие полчаса, как минимум.

Не прошло и пяти секунд, как запястье моей левой руки ощутило всю цепкость захвата физически развитой и спортивной женщины (кассирши и билетёрши дворца культуры в одном лице).
— Куда это ты собрался, Касатик? — спросила тётя Соня.
Она ощутимо неприятно надавила наманикюренным ногтем большого пальца мне на запястье, обозначив тем самым весь трагизм моего положения в отношениях между хищником и жертвой.
Вырываться из тисков крупной женщины было бессмысленно. Бегать от неприятностей я не привык, а коль попался — терпи.
— А у нас завтра, между прочим, очередное значимое культурное мероприятие! – заголосила она.

-Гастроль проезжающих артистов из симфонического районного оркестра. Соната… на минуточку, для виолончели и фортепьяно! – восторгалась Соня Марковна.
— Брамс? — спросил я, пытаясь освободить руку из мягких, но цепких рук Сонечки.
— Чего?..- переспросила она, слегка ослабив хватку.
— Иоганнес Брамс — композитор немецкий. Жил в 19 веке. Много красивых вещей написал. Оркестровки разные… В основном всё для струнных инструментов: бидюр, фидюр (B-Dur, F-Dur) – сумничал я, освободившись ужом.

Мгновенно застрекотали крылышки самодельного веера в руке женщины. Она стала обмахивать лицо, в надежде на приток свежего воздуха. На её высоком лбу, под с рыже-крашенной чёлкой, выступила небольшая испарина.
Соня Марковна пыталась мысленно переместиться в новую оболочку, в оболочку: исполняющей обязанности заведующего дворца культуры. Вспомнить значение произнесенных мною иноземных слов было не сложно, достаточно было взглянуть в буклет и прочитать названия всех музыкальных терминов.
— Леха… Ты, когда ругаешься, то хотя бы снимай с рожи улыбочку свою! Мне будет легче дать тебе в морду!.. Улыбчивых мужиков бить — как-то не совсем сподручно! — Соня Марковна заняла жёсткую и типично женскую позицию.
Не оценив моей шутки, и так и не отыскав перевод на иностранные словечки, тётя Соня решила перейти от временной защиты к нападению. Я почувствовал, как говорится, что «запахло жаренным». Увы! Это был даже не запах шашлычка из ближайшей «кафешки».
— Значит так… — подвела черту озадаченная тётя Соня, — или ты берешь в кассе два билета: на себя и на мою Нюрку… И вы культурно отдыхайте с ней вечером! Или можешь прямиком сейчас чесать на вокзал в комнату ожидания! Там тебе будет и бидюр, и фритюр, и даже педикюр…
Я свёл глаза к переносице, перед которой уже маячил влажный, пахнущий семечками, кулак Сони Марковны.
— Изи-изи…- пролепетал я с пониманием.
Моя неудачная попытка остудить пыл женщины с еврейским корнями вызвала у неё непроизвольную реакцию…

Увернувшись в сторону от летевшего «пендаля», я поспешил успокоить слегка возбужденную кассиршу клуба.

— Аккуратнее, голубушка! Не Изя, а изи! Что по-английски —  полегче или спокойнее!
Я сиганул за кустовые пионы и, уже на ходу, кинул обещание вернуться через часик-другой в кассу за билетами. Удаляясь в направлении своего временного пристанища, я услышал, как хлопнула металлическая дверь запасного выхода. Можно было выдохнуть.

Нюра — младшая дочь Сони Марковны, высокая темноволосая девушка двадцати пяти лет, с юношеской фигуркой, карими и ничем не выдающимися мышиными глазками.
Зачем, вдруг, госпоже Штрауф понадобилось это глупое сводничество со стороны? – спрашивал я себя.

С виду, я — обычный мужчина, капельку за сорок. Со стандартным набором параметров и качеств, пусть даже и без вредных привычек. Особых регалий я никогда не имел, да и не иметь пока не собираюсь. Капиталов не нажил. Что более всего печально: деньгами не сорил, не сорю и никуда их некогда не вкладывал. Рассуждая о «себе любимом», я всё-таки нашел парочку изъянов. В весёлой дружеской компании я могу выпить вина и, несколько развязано могу вести себя с женщинами.
Перевалявшись за книгой в самую жару, мой день плавно перешёл в тёплый вечер. Ополоснувшись под прохладной водичкой в душе, я сменил утренний наряд незадачливого рыбачка с пляжных шорт и футболки на более презентабельную мужскую одежду. Через два часа я уже стоял на пороге будущего свидания и клуба. Приподняв на лоб солнечные очки, вглядываясь в полумрак билетного окошка кассы, я, немного изменив голос произнёс: «Есть кто живой?»
— Есть, есть… — послышался голос из глубины.

— Подождите минуточку, я разговариваю по телефону!
Мягкий, журчащий женский тембр что-то настоятельно рекомендовал слушателю на другом конце провода. Едва заметное нёбное произношение буквы «р» в словах выдавало авторство речей тёти Сони.

Глава вторая.

Два билета, за н-ную сумму, на концерт симфонической музыки дали мне пропуск в большой (единственный) зал поселковой консерватории. Партер, 7 ряд, места 10 и 11. В придачу, в кассе клуба тётя Соня торжественно вручила мне рекламный буклет Академического симфонического оркестра Саратовской филармонии, с указанием всех регалий, достижений, контактными телефонами и адресом. А ещё я получил два бесплатных кулёчка для шелухи от семечек. Сами семечки к набору для культурного отдыха не прилагались, что, несомненно, позже вызвало недоумение у навязанной мне спутницы. Отчалив от кассы, я пошёл к главному входу в клуб.
Дочка «Сонечки» стояла в небольшом импровизированном (на сколько позволял бюджет дворца сельской культуры) сквере возле клумбы, напротив урны-пепельницы для курящих.

Сизый дымок от сигарет размазанной аурой плавно покидал свою хозяйку, стараясь затеряться в листве акации на момент моего появления. Выпускное платьице, цвета «фламинго на закате», подчёркивало особенности фигуры Анны Штрауф. Острые косточки на бедрах заметно выделялись на общем розовом фоне современного фасона платья. Слабый намёк на девичью талию и худые ножки с торчащими коленями напоминали хоккейные наколенники. Что дополнило моё визуальное восприятие девушки, которая была не замужем.

Единственное, в чём нельзя было отказать дочке Сони Марковны, так это в её умении подбирать ненужные, но модные аксессуары к своему наряду. На девушке были дорогие лаковые чёрные туфли на высокой платформе, широкий пояс из того же материала на импровизированной талии. Всё это «великолепие» идеально гармонировало с прямоугольным узким клатчем в худосочных руках. Эдакая голливудская худышка на вручении премии Оскара.
Аккуратно на «мягких лапах» я подошёл к расфуфыренной девушке со стороны пионов, через которые благополучно совсем недавно удирал от Сони Марковны.

Тёплый, почти белый, вечер располагал скорее к прогулке на воздухе, чем на сомнительное свидание в душном помещении дворца культуры, под скрипичное пиликанье. К моему великому сожалению, другого выбора на данный момент у меня не было.
«Позволит она, или нет, потрогать себя за стройные ножки в полумраке партера? А вдруг она долбанёт меня своей увесистой сумочкой прямо на людях, или устроит скандал на весь зал с акустикой? Куда приятнее поваляться на травке, пожарить шашлычка, запечь рыбку на углях… А уже под белое винишко глядишь и обломилось бы чего заезжему страдальцу!»

Наверное, так бы я размышлял, если бы был «примитивидиумом» — закончившим в лучшем случае среднюю школу и меня интересовал бы лишь сам процесс.
Как же замечательно всё же что это не так! Осознание того, что я взрослый и состоявшийся как личность мужчина с собственным вкусом и определёнными жесткими принципами – грело на тот момент моё самолюбие и душу.
Нюра обернулась, будто почувствовала моё приближение.
— Добрый вечер, Алексей… Семёнович! — упреждающе и с неким пренебрежением в голосе произнесла девушка.
 Она подозрительно посмотрела на мои чуть широковатые лёгкие брюки и светлые летние ботинки. Взгляд её скользнул снизу вверх, как язык «бурёнки», которой, завидев своё родное дитя, захотелось заботливо причесать длинным и шершавым языком, видимую только ей, неряшливость во внешнем виде своего чада.
Я на секунду почувствовал всю «прелесть» такого состояния, ощутив на себе прохладный взгляд и липкую влажность нотки предубеждения.
— Добрый вечер, Анна! Очень хочу на то, что он действительно добрый… — ответил я, проверяя боковым зрением своё несоответствие с ожидаемым образом.
Оценив визуально надёжность застегнутой молнии моего гульфика на брюках, я слегка ослабил ворот рубашки, тем самым дал понять девушке, что я абсолютно спокоен и готов к продолжению вечера даже в такой компании.
— Не люблю я эти заунывные симфонии… — обмолвилась с досадой Нюра.
Я заметил, как она немного поёжилась.
— Может, мы… — она не успела закончить фразу.
— Нет! Не может! — послышался знакомый строгий женский голос откуда-то из глубины.
Мы с Анной, как по команде, обернулись. Из оконца, с надписью «Билетная касса», отчётливо виднелся кулак тёти Сони.
Паузу прервала Нюрка:
— Дядя Лёша, сходите мне за семечками что ли? — в её голосе я почувствовал досаду и разочарование. — Тоже мне, кавалер… ни цветов, ни «семок»! — вздохнула девушка.
— Дядя?! – переспросил я и ухмыльнулся.
— Ну да! А вы на что-то рассчитывали?! — довеском вырвалось из уст девушки в мой адрес.
Придерживая сумочку и нижний край коротенького платьица, дочка Сони Марковны шагнула на дорожку, как на финишную прямую, по направлению к входной двери в клуб.
— Как скажешь, племянница…- ответил я.
Каждый, со своими мыслями и предназначениями, мы временно разошлись в противоположные стороны. Анна медленно поплыла к главному входу здания, а я захрустел мелким гравием в сторону пивного ларька (за семечками).
Сидящие по краям «красной дорожки» корреспонденты, в лице: местных старушек, вывернулись на лавочках из остеохондроза и зацокали языками.

  Защёлкали затворами фоторепортеры. Верные поклонники, а так же приглашенные гости потянулись из толпы, через кордоны частной охраны, с авторучками за долгожданными автографами…
Анна Штрауф принимала красивые позы с обложек модных журналов. Блистательная девушка часто останавливалась на несколько секунд на красной дорожке, выказывая всем своё расположение. Раздавая автографы она старательно выводила заглавные литеры своей росписи на бумажных клочках, программках, фотографиях со своим изображением. Очередной поклонник протянул новой восходящей звезде что-то похожее на пакетик со сладостями. Он достаточно настойчиво умолял расписаться на нём, какой-то глупой фразой, типа «мы с тобой на грядке…»
 Сознание к Нюре вернулось холодным душем в тот момент, когда я осторожно тормошил её за плечо, сидящую в билетёрском кресле у самого входа в зрительный зал.
— Анна, с тобой всё в порядке?! — раз пять я повторял эту фразу, пока Нюрочка не открыла глаза.
Она удивлённо захлопала ресничками, предприняв отчаянную попытку отодвинуться от меня подальше. Забавными крабьими движениями она замельтешила ножками по кафелю в кресле, пытаясь осознать реальность. Разочарованию не было предела. Напротив неё стоял я. И не с фотографией или буклетом на подпись, а с банальным шуршащим пакетиком с семечками.

Глава третья.

Наши места в зрительном зале, старательно выбранные Соней Марковной, считались в клубе самыми престижными. Пропустив «свою» даму вперёд, мы медленно продвигались между спинками кресел в заданную точку нашего приземления. Усевшись на места согласно билетам, мои глаза постепенно привыкли к полумраку в партере. Зрителей в зале было совсем немного, что не могло не вызвать сомнение относительно правильности моего решения: убить остатки теплого вечера в компании дочки тёти Сони. Мысли хороводились внутри моей черепной коробки на предмет полезности мероприятия и возможного досрочного убытия.

Оглядевшись по сторонам и оценив ситуацию с отсутствием аншлага, у входа в зал я заметил знакомую билетёршу, которая внимательно следила за нашим дуэтом. Недвижимой глыбой она стояла в дверном проёме, и тихим едва слышным шёпотом, обилечивала гостей, приглашая усаживаться на свои места.
У меня ещё оставалась единственная надежда на незапертую дверь запасного выхода из зала…
На сцене уже началось размеренное движение ассистентов по установке и проверке оборудования, а так же настройки осветительных приборов. Четверо крупных мужчин выставили рояль в нужную точку, проверив его надёжное и устойчивое положение. Через несколько секунд они растворились во мраке закулисья. Поочерёдно, они то появлялись, то исчезали за занавесом, то приносили микрофоны на стойках, то проверяли соединения кабелей и проводов. Ещё минут пять царил тихий хаос: из людей и перестановки вещей на сцене.
— Дядя Лёш… — почти на ухо прошептала моя спутница на соседнем кресле.
Неожиданное близкое и тёплое дыхание девушки запустило во мне давно забытую странную реакцию… Непроизвольно, мурашки на моей голове разбежались россыпью по плечам, спине и отправились прямиком в сакральную нижнюю часть поясницы.
Отпрянув к жёсткой спинке своего кресла, я увидел острый коготок указательного пальчика Нюры, которым она нацелилась в моё в плечо.
— Что ещё?.. — спросил я, предвкушая очередную нелепую просьбу.
— Ничего… — ответила девушка.

Она досадливо дунула пухлыми губками на свою чёлку и спрятала своё девичье «оружие» в кулачок.
— Скучно. Дайте программку что ли? Хоть почитаю…- недовольно сказала Анна.
— Держи! — я расправил сложенный вдвое глянцевый буклет и вручил ей.
Пока новоявленная любительница симфонической музыки изучала «наскальные надписи» в воздух партера проник запах свежезаваренного кофе. Он мгновенно излечив меня от наползающей зевоты. И мне почему-то сразу захотелось «заточить» бутербродик с красной икоркой и насладиться чашечкой ароматного кофе.
Вторя моим мыслям, за кулисами послышался звук выключателя. На сцене и в портере погас общий свет. Лишь тускло горела лапочка дежурного освещения, где-то рядом с выходом, а под ней зелёным цветом горела надпись ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД.
В глубине зала охнула какая-то старушка, а в зале начала нарастать лёгкая бубнежка на разные голоса.
— Ну вот, блин… — с новым недовольством обозначилась рядышком Нюра, заскрипев соседним креслом. — Я только начала вчитываться…
Она щёлкнула замочком клатча и зашуршала пакетиком с семечками. Я сделал вид, что не заметил очередное невежество и устремил свой взгляд туда, где, на мой взгляд, должны были происходить более интересные вещи.

Над сценой поочередно стали зажигаться разноцветные фонари и осветительные лампы. Магия света из коротких и длинных лучей пронзала темноту, создавая праздничную атмосферу перед началом выступления артистов. На минуту мне показалось, что вот-вот выскочат цирковые акробаты или клоуны… Конечно, несомненно, это бы подняло бы настроение детишкам, находящимся в зале. Но этого так и не произошло.
Какофония цветных лучей закончилась через несколько минут, как состоявшийся номер цирковой программы. Послышались радостные, но одинокие хлопки детских ладошек.
Пытаясь удобно усесться в узковатом кресле, я водрузил локти на соседний пустой ряд, оперевшись подбородком на руки.
Зажглась рампа за авансценой, высветив пустующее пространство на сцене. С верхней конструкции, невидимой глазу, световой луч прожектора хаотично выхватывал одинокие элементы на сцене. Он то расширялся в диаметре по кругу до огромного радиуса, то сужался до размера блюдца. Наконец, он успокоился и остановился в центре на одиноком пюпитре. О чём мне думалось в тот момент, уже и не вспомнить.
Через несколько минут появилось трио артистов. Двое из них несли футляры с музыкальными инструментами и щурились в темноту зала. Седовласый скрипач достал свою скрипку, отложив футляр в сторонку, присев на предназначенный ему стул. Размеренными щипковыми движениями пальцев стал проверять настройку инструмента. Второй артист аккуратно положил свою тяжёлую ношу на дощатый пол рядом с роялем. В это время за рояль уже пробовал присаживаться аккомпаниатор, раскручивая банкетку по спирали.
Старенький потёртый футляр, клацнув замками в руках артиста и раззявил рот, показав ализариновое нёбо. Открывший его долговязый мужчина присел на корточки, и на пару секунду замер в ожидании.
Если б вы видели, с какой нежностью и трепетом музыкант будил свою «спящую красавицу».
Он медленно погрузил свою кисть в усыпальницу к богине в самое изголовье. Приподняв над усыпальницей тоненькую шейку мистической красавицы, он достал из футляра дивной красоты инструмент. Виолончель, качнув ослепительными бедрами в руках музыканта, вышла на свет как Афродита из морской пены.
— Какое великолепие и совершенно женских форм! — подумал я.
В какую бы часть сцены теперь не устремлялся мой взгляд, он всё время возвращался к первоисточнику моих фантазий. К ней. Глаз отвести нельзя было от такой поистине неземной красоты инструмента. Её бронзовый естественный загар… блеск лака… плавность линий и изгибов. Всё это так и манило, что возникло желание хотя бы разочек прикоснуться к этому великолепию, как к желанной и любимой женщине.
Поймав себя на минутном помешательстве, я оглянулся на свою спутницу. Мне почему-то захотелось спроецировать всё что я узрел на сидящую рядом девушку. Спокойствие и полное безразличие к происходящему — каменной печатью, покоилось на личике Анны Штрауф. Она безмятежно щелкала семечки, сплевывая шелуху в кулёк, который сложила рекламного буклета. Бегло оценив достоинства Нюрки и представив её в своих объятиях, я окончательно похоронил все шальные мысли, зародившиеся в моей голове.
Когда артисты расселись по местам, настроив инструменты, в зале и на сцене опять погас свет. Дождавшись паузы в аплодисментах, пианист выдал первые аккорды из сонаты Брамса. Наканифоленные смычки коснулись струн… Лавина божественных звуков виолончели и скрипки вылились в зал, трогая самые тонкие струны душ ценителей настоящей музыки.

По окончанию второго отделения я стоял на ступенях клуба, вдыхая свежим потоком и воздух, и чувства. Я почувствовал легкое прикосновение к плечу острых коготков Анюты…
— Алексей. А мне очень понравилось! Я даже не знала, что музыка может быть такой красивой и нежной! Давайте ещё немножко погуляем? А? – обратилась ко мне девушка.
— Ты знаешь… Нет, пожалуй! Поздно уже. И вообще, мне нужно позвонить… — ответил я.
— Кому? Ей? – расстроилась Нюра.
— Да! Она ждёт…- с комом в горле ответил я.
— Понимаю. Извините. Извините меня и мою маму. Я, пожалуй, пойду…

Конец.

© 2018 — 2019, Евгений Мирс. Все права защищены. Частичное или полное копирование любых материалов данного сайта разрешено только с указанием активной ссылки на первоисточник!